Неточные совпадения
— Ага!
На своем молоке обжегся,
на чужую
воду дует. Знаем мы это!
Бывало, не заснешь, если в комнату ворвется большая муха и с буйным жужжаньем носится, толкаясь в потолок и в окна, или заскребет мышонок в углу; бежишь от окна, если от него
дует, бранишь дорогу, когда в ней есть ухабы, откажешься ехать
на вечер в конец города под предлогом «далеко ехать», боишься пропустить урочный час лечь спать; жалуешься, если от супа пахнет дымом, или жаркое перегорело, или
вода не блестит, как хрусталь…
Резко и бойко одна за другой вверх по Волге выбегали баржи меркуловские. Целу путину ветер попутный им
дул, и
на мелях,
на перекатах
воды стояло вдоволь. Рабочие
на баржах были веселы, лоцманá радовались высокой
воде, водоливы вёдру, все ровному ветру без порывов, без перемежек. «Святой воздух» широко́ расстилал «апостольские скатерти», и баржи летели, ровно птицы, а бурлаки либо спали, либо ели, либо тешились меж собою. Один хозяин не весел по палубе похаживал — тюлень у него с ума не сходил.
«Сидя
на берегу речки у самого мельничного омута, — рассказывала Измарагда, — колдунья в
воду пустые горшки грузила; оттого сряду пять недель дожди лили неуёмные, сиверки
дули холодные и в тот год весь хлеб пропал — не воротили
на семена…» А еще однажды при Тане же приходила в келарню из обители Рассохиных вечно растрепанная, вечно дрожащая, с камилавкой
на боку, мать Меропея…
— По пословице: обожжешься
на молочке, будешь
дуть и
на воду; я должна еще подумать и долго подумать о твоем предложении, Базиль!
Великий мистик православного Востока св. Симеон Новый Богослов красиво говорит: «Все твари, когда увидели, что Адам изгнан из рая, не хотели более повиноваться ему, ни луна, ни прочие звезды не хотели показываться ему; источники не хотели источать
воду, и реки продолжать течение свое; воздух думал не
дуть более, чтобы не давать дышать Адаму, согрешившему; звери и все животные земные, когда увидели, что он обнажился от первой славы, стали презирать его, и все тотчас готовы были напасть
на него; небо устремлялось было пасть
на него, и земля не хотела носить его более.
Утка, от скуки и по природе своей, кричит во все горло без умолку, а дикие селезни и даже утки садятся около нее
на воду под самое ружейное
дуло охотника.
В доме все было необъяснимо странно и смешно: ход из кухни в столовую лежал через единственный в квартире маленький, узкий клозет; через него вносили в столовую самовары и кушанье, он был предметом веселых шуток и — часто — источником смешных недоразумений.
На моей обязанности лежало наливать
воду в бак клозета, а спал я в кухне, против его двери и у дверей
на парадное крыльцо: голове было жарко от кухонной печи, в ноги
дуло с крыльца; ложась спать, я собирал все половики и складывал их
на ноги себе.
Вечером я опять почувствовал себя плохо и вышел из дома пройтись по берегу реки.
На небе не было ни звезд, ни луны,
дул ветер с моря, начинал накрапывать дождь.
На той стороне реки горел костер, и свет его ярко отражался в черной, как смоль,
воде.
На следующий день мы расстались с рекой Нельмой. Холодный западный ветер, дувший всю ночь с материка в море, не прекратился. Он налетал порывами, срывая с гребней волн
воду, и сеял ею, как дождем. Из опасения, что ветром может унести наши лодки в открытое море, удэхейцы старались держаться под защитой береговых обрывов. Около устьев горных речек, там, где скалистый берег прерывался, ветер
дул с еще большею силой, и нам стоило многих трудов пройти от одного края долины до другого.
На этот раз бивак был устроен неудачно. Резкий, холодный ветер
дул с материка и забивал дым в палатку. Я всю ночь не спал и с нетерпением ждал рассвета. Наконец ночная тьма стала редеть. Я поспешно оделся и вышел из палатки. От
воды в море поднимался пар, словно его подогревали снизу. Кругом было тихо. Занималась кроваво-красная заря.
Может быть и так, может быть даже, что он отнюдь и не имел никакого намерения устраивать мне
на этих бумажонках ловушку, но обжегшиеся
на молоке
дуют и
на воду; в этом самая дурная сторона предательства: оно родит подозрительность в душах самых доверчивых.
«А если владыка скажет, — продолжал в письме Суворов, — что впредь того не будет, то отвечай: «Ожегшись
на молоке, станешь и
на воду дуть». Если он заметит: «Могут жить в одном доме розно», ты скажи: «Злой ее нрав всем известен, а он не придворный человек».
— Это очень хитрый и злой ветер, вот этот, который так ласково
дует на нас с берега, точно тихонько толкая в море, — там он подходит к вам незаметно и вдруг бросается
на вас, точно вы оскорбили его. Барка тотчас сорвана и летит по ветру, иногда вверх килем, а вы — в
воде. Это случается в одну минуту, вы не успеете выругаться или помянуть имя божие, как вас уже кружит, гонит в даль. Разбойник честнее этого ветра. Впрочем — люди всегда честнее стихии.
Справа по обрыву стоял лес, слева блестело утреннее красивое море, а ветер
дул на счастье в затылок. Я был рад, что иду берегом.
На гравии бежали, шумя, полосы зеленой
воды, отливаясь затем назад шепчущей о тишине пеной. Обогнув мыс, мы увидели вдали,
на изгибе лиловых холмов берега, синюю крышу с узким дымком флага, и только тут я вспомнил, что Эстамп ждет известий. То же самое, должно быть, думал Дюрок, так как сказал...
Волны подгоняли нашу утлую ладью, вздымали ее кверху и накреняли то
на один, то
на другой бок. Она то бросалась вперед, то грузно опускалась в промежутки между волнами и зарывалась носом в
воду. Чем сильнее
дул ветер, тем быстрее бежала наша лодка, но вместе с тем труднее становилось плавание. Грозные валы, украшенные белыми гребнями, вздымались по сторонам. Они словно бежали вперегонки, затем опрокидывались и превращались в шипящую пену.
Извозчик черпнул шляпою
воды;
дунув по ней, погнал нечистую пелену
на край, перекрестился и, зажмурив глаза, выпил.
Зимою, около Крещения, в 1839 году в Петербурге была сильная оттепель. Так размокропогодило, что совсем как будто весне быть: снег таял, с крыш падали днем капели, а лед
на реках посинел и взялся
водой.
На Неве перед самым Зимним дворцом стояли глубокие полыньи. Ветер
дул теплый, западный, но очень сильный: со взморья нагоняло
воду, и стреляли пушки.
— Будешь мнительна — по пословице: кто обжегся
на молоке, станет
дуть и
на воду, — кольнула его Домна Осиповна; но Грохов, как будто бы совершенно не поняв ее, раскланялся и ушел.
В продолжение стола, перед кем стояло в бутылке вино, те свободно наливали и пили; перед кем же его не было, тот пил одну
воду. Петрусь, как необыкновенного ума был человек и шагавший быстро вперед, видя, что перед ним нет вина, протянул руку через стол, чтобы взять к себе бутылку… Как же вскрикнет
на него полковник, чтобы он не смел так вольничать и что ему о вине стыдно и думать! Посмотрели бы вы, господин полковник, — подумал я сам себе. — как мы и водочку
дуем, и сколько лет уже!
Стали обращаться к колдунам и знахарям — к доморощенным мастерам черной и белой магии, из которых одни «наводили» что-то наговорами и ворожбою
на лист глухой крапивы и
дули пылью по ветру, а другие выносили откуда-то свои обглоданные избенными прусаками иконки в лес и там перед ними шептали, обливали их
водою и оставляли ночевать
на дереве, — но дождя все-таки не было, и даже прекратились росы.
Мы долго блуждали по петербургской слякоти. Была осень.
Дул сильный ветер с моря. Поднималась кода. Мы побывали
на Дворцовой набережной. Разъяренная река пенилась и охлестывала волнами гранитные парапеты набережной. Из черной пропасти, в которой исчезал другой берег, иногда блестела молния, и спустя четверть минуты раздавался тяжелый удар: в крепости палили из пушек.
Вода прибывала.
Выйдут
на берег покатый
К русской великой реке —
Свищет кулик вороватый,
Тысячи лап
на песке;
Барку ведут бечевою,
Чу, бурлаков голоса!
Ровная гладь за рекою —
Нивы, покосы, леса.
Легкой прохладою
дуетС медленных, дремлющих
вод…
Дедушка землю целует,
Плачет — и тихо поет…
«Дедушка! что ты роняешь
Крупные слезы, как град?..»
— Вырастешь, Саша, узнаешь!
Ты не печалься — я рад…
Злись, ветер!
Дуй, пока не лопнут щеки!
Вы, хляби
вод, стремитесь ураганом,
Залейте башни, флюгера
на башнях!
Вы, серные и быстрые огни,
Предвестники громовых тяжких стрел,
Дубов крушители, летите прямо
На голову мою седую! Гром небесный,
Всё потрясающий, разбей природу всю,
Расплюсни разом толстый шар земли
И разбросай по ветру семена,
Родящие людей неблагодарных!
Король Дуль-Дуль в сопровождении многочисленной свиты находился
на площади. Сюда привели и трепещущего от страха черного Аго, закованного по рукам и ногам. Громадный котел стоял посреди площади, обдавая близстоящих густыми клубами пара.
Вода зловеще шипела и клокотала в нем. Королевские слуги — герольды — ездили по площади и объявляли народу, что сейчас совершится казнь двух самых злых преступников, которые осмеливались ослушаться воли короля.
Было поздно; сильный ветер
дул с взморья; черные тучи, окровавленные снизу лучами солнца, роняли огромные капли теплой
воды на растрескавшуюся землю. Феодор, взволнованный встречею и боясь грозы, не хотел ехать далее и свернул в монастырь Энат, лежащий возле Александрии. Служитель божий, гражданин всего мира христианского, в те времена везде находил отворенную дверь, и всюду приход его считался счастием, тем паче в монастыре, куда приходили все бедные и труждающиеся дети церкви.
Косарь шел, хромая, и тяжело опирался
на палку. Солнце било в лицо, во рту пересохло,
на зубах скрипела пыль; в груди злобно запеклось что-то тяжелое и горячее. Шел час, другой, третий… Дороге не было конца, в стороны тянулась та же серая, безлюдная степь. А
на горизонте слабо зеленели густые леса, блестела
вода;
дунет ветер — призрачные леса колеблются и тают в воздухе,
вода исчезает.
Качки нет, и Павел Иваныч повеселел. Он уже не сердится. Выражение лица у него хвастливое, задорное и насмешливое. Он как будто хочет сказать: «Да, сейчас я скажу вам такую штуку, что вы все от смеха животы себе порвете». Круглое окошечко открыто, и
на Павла Иваныча
дует мягкий ветерок. Слышны голоса, шлепанье весел о
воду… Под самым окошечком кто-то завывает тоненьким, противным голоском: должно быть, китаец поет.